Русская дорога в Петушки

Рубрика в газете: Рецензия, № 2026 / 45, 13.11.2026, автор: Галина БЕРЕЗИНА

Венедикт Ерофеев отправил своего Веничку в Петушки электричкой с Курского вокзала, и с тех пор до Петушков никто не доехал. Не доезжает герой и в спектакле частного театра «Кашемир», который я видела 6 ноября на площадке «Мастерской 12» Никиты Михалкова. Поставил его Фёдор Малышев, и Веничку он сыграл сам. Но прежде чем говорить о спектакле, стоит вспомнить, в какой ряд встаёт эта электричка.

Русская литература редко оставляет героя дома. Радищев вёз своего путешественника из Петербурга в Москву и записывал всё, что попадалось по дороге. Гоголь пустил бричку Чичикова по помещичьим усадьбам, Некрасов отправил семерых мужиков выяснять, кому на Руси жить хорошо. У Ерофеева вместо тройки пригородный поезд: тамбур, жёсткие скамейки, станции по расписанию. Вопрос между тем прежний. Куда едет русский человек и доберётся ли он хоть куда-нибудь?

За полвека поэму успели прочитать на все лады. Сначала её передавали из рук в руки как самиздатовскую машинопись, потом записали в диссидентские тексты, потом в хрестоматии русского постмодерна, где каждая фраза оглядывается то на Священное Писание, то на газетную передовицу. Эпоха постмодерна в широком смысле кончилась. Цитатная игра давно никого не удивляет, а ирония из способа защиты стала общей привычкой. Поэтому любопытно было посмотреть, как подступится к Ерофееву частный театр.

Своей сцены у «Кашемира» нет, постоянной труппы тоже: он снимает залы и собирает актёров под каждую постановку. Обычно такое заметно с первых минут. Здесь разношёрстность ансамбля даже пошла на пользу, ведь поэма и сама устроена как вагон, набитый случайными людьми. И всё же иногда спектаклю не хватает общего дыхания, какое бывает у артистов, сыгравших вместе не один сезон.

Малышев убрал из поэмы иронию. Без неё Ерофеев выглядит непривычно, почти беззащитно: на сцене человек, которому больно и стыдно, и путь, который он не может прервать.

Веничку на этом показе играл сам режиссёр (в очередь с ним роль исполняет Иван Добронравов). Решение рискованное. Режиссёр, вышедший в собственном спектакле, лишается защиты: всё, что он придумал про героя, приходится проживать при зрителях, и сослаться больше не на кого. Малышев этот риск выдерживает. Его Веничка прежде всего писатель, причём искренний, человек, который думает словами и иначе не умеет. Он трогателен, как бывает трогателен философ, которому не с кем поговорить, и знает, что обречён. Труднее всего ему даётся не водка. Он не может примириться с несправедливостью жизни и с тем, что в ней нет никакой логики. Острый ум и привычка всё обдумывать делают его своим среди пьющих попутчиков, людей простых и не слишком умных, но умеющих пожалеть. А среди людей творческих он чужой. В этом Малышев, по-моему, точно услышал Ерофеева: его Веничка из породы юродивых, которых в русской литературе всегда понимали не те, кто должен был понять.

Выбор, вокруг которого строится спектакль, мнимый. Веничка всё время будто бы решает, пить или не пить, ехать к ней или к сыну, но каждое решение принято до него. Зависимость ведёт героя через стыд, стыд через влечение, и круг замыкается. Сын, ради которого стоило бы доехать, так и остаётся невыбранным, и эта нота звучит до конца.

Сценография проста и выразительна. Сцена превращена в длинный коридор, одновременно вагон и спуск в преисподнюю, где без подсказок угадываются дантовские круги. В глубине коридора весь вечер горит ровный белый свет, почти больничный. Веничка идёт к нему от начала до конца и не приближается ни на шаг. Поезд движется не от станции к станции, а от одного душевного состояния к другому: отрицание, гнев, торг, отчаяние. Метафор в спектакле много, местами они теснят друг друга, но держатся одной мысли: дорога в Петушки ведёт вниз.

Самая яркая работа принадлежит Ольге Смирновой. Её героиня, та, к которой Веничка рвётся за сто с лишним километров от Москвы, на сцене легко превращается в разбитную девицу из анекдота. Смирнова играет одержимость и власть. Она ничего не просит и ничего не ждёт, она распоряжается. Рядом с ней герой будто становится ниже ростом и сам отдаёт ей поводок. Видно, что для Венички она того же рода, что и водка: обе обещают спасение и обе не отпускают.

Возлюбленная и Веничка

Сергей Быстров играет Ангела, и в его облике проступают черты Достоевского. Случайным это сходство не кажется. Ерофеевский герой, ведущий разговоры с Богом из тамбура электрички, прямой наследник Мармеладова, каявшегося в распивочной. Ангел у Быстрова не утешает и не судит. Он сопровождает героя, как старший писатель сопровождает младшего, и через него спектакль признаётся в любви к русской словесности, сдержанно и без пафоса.

Отдельно хочется сказать о свете. Художник по свету добивается почти невозможного: первый глоток Венички зритель ощущает собственным горлом, и привкус держится до финала. Свет ведёт и поезд, и жизнь, которая уходит из героя с каждым перегоном. А в конце гаснет разом, без перехода. Ерофеев знал, что смерть приходит именно так, и спектакль это передаёт.

Свет в конце тоннеля

Есть в постановке неуютное чувство, и, кажется, ради него она и задумана. Каждый ездил в поезде рядом с людьми, которые ему неприятны: говорят громко и невпопад, а выйти некуда и замечание не сделаешь. Малышев сажает зрителя именно туда. Из партера за Веничкой не понаблюдаешь, с ним приходится ехать, терпеть его попутчиков и его самого.

У спектакля есть противники, и немало среди них тех, кто его не видел. Часть читателей до сих пор уверена, что поэма Ерофеева воспевает распад и выносить её на сцену стыдно. Спор этот тянется с самиздатовских времён. Но театр не пересказывает книгу, он читает её заново, и судить постановку по собственному давнему прочтению значит разговаривать с самим собой. Пьянство в «Кашемире» показано изнутри, со стыдом и одиночеством, и после финала не хочется ни в Петушки, ни в буфет. Хочется помолчать.

Русская дорога в литературе редко приводит туда, куда собирались. Путешественник Радищева не доехал до правды, Чичиков не обрёл покоя, некрасовские мужики так и не нашли счастливого. Не доезжает и Веничка. Спектакль «Кашемира» напоминает, что «Москва – Петушки» стоит в этом ряду по праву и что смеяться над героем сегодня уже не получается.

Фото автора